Москва слезам не верит [сборник] - Данил Лукич Мордовцев
Подбегает краснобровый солдат да так и всплеснул руками…
— Эх, ваше благородие, ваше благородие!
Солдат становится на колени, поднимает голову убитого, голова валится, свешивается… Острым камнем просажен висок, выше проломлен череп… Собачка жалостно воет, она узнала своего…
— Эх, дьявола, дьявола! — не выдерживает рыжий и плачет. — Кого убили!.. Да эдаких и нету больше… Дьяволы, душегубцы! Эх, ваше благородие… ваше благородие, не удалось мне отслужить вам…
Он кладет голову несчастного к себе на колени, отводит ото лба окровавленные волосы, заглядывает в глаза, которые еще так недавно искрились огнем молодости… Нет, не глядят! Перед глазами рыжего встает знойное утро на берегу Прута: они с хохлом Забродею копают могилу молодому другу вот этого, убитого, на смуглое лицо которого уже спустилось спокойствие смерти, что-то глубоко-задумчивое… И этому приходится копать могилу…
— Эх, ваше благородие, ваше благородие! — шепчет грубый солдатик, у которого доброе сердце так памятливо на добро. — Эх, ваше благородие!
— Али знакомый? — спрашивают, подходя, убийцы.
Солдатик не отвечает… Толпа напирает на ворота и выламывает их… Внутри шум, возгласы… «Офицера караульного убили», — слышатся голоса внутри. — «Поделом, не суйся не в свое дело». «Ненароком убили…» «А теперь вы все, братцы, вольные, иди куда глаза глядят…»
Внутри ограды раздается отчаянный женский крик… «Пустите меня к нему! Пустите!» И в ту же минуту из-за разбитых монастырских ворот выбегает молоденькая белокурая девушка, в вощаном платье и нарукавниках с белой пелеринкой и передником — это карантинная сиделка… Она хочет броситься на мертвого и с ужасом останавливается; она вспоминает, что она карантинная, что она не должна прикасаться к другим, к некарантинным, к здоровым… Напрасно! К этому некарантинному можно прикасаться сколько угодно: его уже нельзя заразить…
Девушка упала на колени и протянула к трупу руки с плачем… «Боже… О-о! За что ж это!..»
Рыжий узнал девушку, это была Настенька: об ней и об «сенцах» мечтал и в Турции, и в Москве тот, что теперь лежит здесь мертвым; и она, Настенька, три года мечтала о нем, что теперь лежит головою на солдатских коленях, и об «сенцах» тоже…
— Эх, барышня, барышня! — шепчет солдат, а слезы с загрубелых щек да на грудь мертвецу кап кап-кап…
— Жив он?.. Дышит еще? — отчаянно спрашивает девушка.
— Нет, барышня, холоднехонек, — отвечает рыжий, прикладывая корявые пальцы к кровавому лбу.
Новый крик и стон!.. Но она все еще боится упасть на его грудь, она, несчастная, все еще надеется… Нет животного живучее надежды!
Из ворот, затираемые толпою, торопливо выходят мужчина и женщина. Это Лариса с отцом своим, доктором. Лариса также в платье карантинной сиделки: от белой пелеринки смуглое лицо ее кажется еще более смуглым, настоящий цыганенок.
Лариса молча становится на колени рядом с плачущей подругой и закрывает глаза… Плечи ее судорожно вздрагивают…
Отец нагибается к трупу, трогает его голову, руку, упавшую на окровавленную землю, прислушивается, не бьется ли сердце… Нет, не бьется!
— Бедный молодой человек!.. Только бы жить…
— Папа! Что он?
— Отошел… Успокоился навеки… Царство ему небесное!
Тут только бросилась со стоном несчастная «беляночка» на грудь того, от которого она все ждала, вот-вот скажет: «Я люблю тебя». Нет, не сказал, так и умер, не сказал… И девушка дает своему милому первый поцелуй тогда, когда милый уже не может отвечать поцелуем на поцелуй: губы его холодны… Следуя за носилками, на которых вносили дорогого ей мертвеца в монастырские ворота, она с каким-то воплем в душе повторяла:
— Господи! Да что же это!..
Подойду, подойду,
Во Царь-город подойду,
Вышибу, вышибу,
Копьем стену вышибу,
Вынесу, вынесу —
Зол от венец вынесу…
А «Богородицыны ратнички», сделав свое дело в Даниловом монастыре, убив ни в чем неповинного юношу Рожнова Игнату и распустив карантинных, многих с несомненными знаками чумы на теле, под неумолкаемый набатный звон двинулись к Кремлю, распечатывая на пути торговые бани, снимая печати с запечатанных кабаков и раскрывая настежь их двери. По мере открытия кабаков росло смятение и дикое воодушевление. Один из триумвиров, Васька-дворовый, идя впереди с колом, которым он «ушиб» Амвросия, то и дело отхватывал вприсядку, а детина из Голичного ряда подпевал.
— Врешь! — перебивает его «гулящий попик». — Не так поешь… «Лисью шубу вынесу, вынесу!» Вот как.
— Эх ты, мухов окорок! Лисью шубу, не тебе ли, оборванцу?
С прежним шумом и гамом толпа ввалилась на Красную площадь. Там уже ждал их Еропкин на своем красивом аргамаке. На лице его далеко не было той уверенности, какою он поразил когда-то банщиков, приходивших к нему с челобитьем в Чудов монастырь. Он не спал всю ночь. Следы удара шестом и камнем булыжным хотя не были видимы на теле, но давали себя чувствовать и боку, и ноге, опиравшейся на красивое стремя. Лицо его как-то осунулось, постарело, почернело, потеряло цветность внутренней силы. Около него, тоже верхом на коне, нюхая воздух своим горбоватым восточным носом, топтался царевич грузинский, московский обер-комендант. Тут же, впереди небольшого строя пеших солдат, стоял третий всадник, знакомый нам конный офицер, который вместе с веселым доктором когда-то отбивал двери у дома миллионера Сыромятова, умершего с руками по локти в золоте. Это был Саблуков.
— А! Вон и его превосходительство, господин енарал Еропкин, мой крестничек, — сиповато прорычал Бяков, потрясая в воздухе шестом. — Я ево ночью вот этой купелью кстил, — и он тряхнул своим огромным шестом.
— А моего миропомазания он еще не пробовал, — засмеялся Васька-дворовый, — я его помажу!
Еропкин уже не рискнул приблизиться к пасти зверя, а отрядил парламентером царевича. «Да помягче с этими канальями, не сердите их», — предостерегал он царевича. «Мы после свое возьмем с лихвой».
Царевич нерешительно тронулся с места, но, видимо, старался бодриться. На довольно почтительном еще расстоянии он остановился и махнул платком.
— Послушайте, братцы! Я хочу говорить с вами, — закричал он.
— Говори, говори, царевич! Ишь ты, «братцы» говорит… То-то! — слышится в толпе.
— Говори да не проговаривайся, — сипит Бяков.
— Для чего вы бунт учинили? Что вы делаете! — кричит царевич.
— А тебе какое дело! Мы делаем божеское, по-божески! За Богородицу мы!
— Замолчите, разбойники! Дайте говорить! — проговаривается царевич, плохой дипломат.
— А! «Разбойники!..» Бей его, армянскую образину! Бей, братцы!
И камни засвистели в воздухе, достается и коню, и всаднику… Оторопелый парламентер скачет назад… Толпа за ним: рев поднимается такой, что перед ним армия дрогнула бы, кажется…
И Еропкин второй раз чувствует,
